free web hosting | free website | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
[Вперед] [Наверх] [Назад]
Vidare: Глава двенадцатая. Opp: Книга первая. Tillbaka: Глава десятая.

Глава одиннадцатая.

Злобствовала пурга …  Она бросала в окна лесной мельницы хлопья снега. Шатало столетние дубы …  Лес встревоженно гудел … 

Холодно становилось у Андрия на сердце. Он прижался спиной к дубу, сжимая в руках карабин, и до боли вглядывался в темноту ночи. Каждый треск сломанной ветки казался человеческими шагами. Когда он уставал от нервного напряжения, он обходил дуб и отдыхал глазами на огнях, струившихся из окон старой мельницы.

Огни говорили о жизни, о людях, укрывшихся от свирепой вьюги в теплых комнатах мельника.

«Пшеничек опять, поди, что-нибудь про меня брешет …  Олеся смеется, наверное. Что ж, пусть смеется».

Андрий бессознательно улыбнулся. Теплая волна прилила к сердцу, как всегда, при мысли об Олесе. Люди зовут это любовью. Что же, пусть будет любовь!

Задумался Андрий, замечтался. А что, если он станет знаменитым бойцом? О нем будут ходить легенды по хуторам и селам, страшным станет его имя для врагов, а он, смелый, молодой, будет носиться впереди своих тонкошеей супруге, этой дохлой кошке: «Ведь это тот самый Птаха, пся его мать, тот самый кочегар из котельной нашего же завода».

Олеся будет следить за его победами и в душе, наверное, будет гордиться, что вот этот самый парень, о котором все говорят, целовал ее колени и говорил жаркие слова …  И уже не будет шутить над ним, и в глазах ее он уже не встретит плохо скрытой насмешки.

Взглянет Олеся на него, покрытого славой, и впервые увидит он в ее взоре восхищение и любовь … 

Почти совсем рядом затрещал сухой хворост. Руки сами собой рванули карабин к плечу. Резкий окрик вырвался из груди:

-- Стой! Кто идет? Стреляю!

Что-то темное, высокое шевельнулось впереди, и простуженный голос ответил:

-- Эй! Кто там у мельницы? Я -- Щабель!

Андрий опустил карабин. Он узнал голос.

-- Это я, Птаха! -- крикнул он.

Вот голова коня рядом с ним, а всадник в тулупе и бараньей шапке уже нагнулся к Андрию, присматриваясь.

-- Куда коня поставить? Кто там в хате? Цибуля здесь? -- хрипел Щабель.

-- Все там! -- кричал Птаха. -- А что в Павлодзи?

-- Я из городя. Там могила. Ревком забрали … 

Птаха отшатнулся:

-- Да что же это?

* * *

Страстные споры шли до глубокой ночи. Весть о том, что ревком захвачен, придавила всех.

Снимая полушубок, Щабель бросил два слова:

-- Кто-то продал! Всех забрали … 

Щабель не знал, что Раевскому удалось уйти в Павлодзь.

Долго, очень долго стояло в комнате тягостное молчание. Пепельно-бледным стало лицо Раймонда. Огромный Цибуля мрачно терзал свою широкую броду. Он смотрел в угол, словно в темноте, под скамьей, было что-то, притягивавшее его взор.

Наклонив голову к коленям, чтобы скрыть слезы отчаяния, забилась в угол у печки Олеся. Еще недавно ее звонкий смех веселил всех. Широко раскрытыми глазами, полными ужаса и тоски, глядела н великана Цибулю Сарра, тщетно пытаясь в его поведении найти хоть искру надежды. Но сосновский повстанец был мрачен.

Птаха, которого только что сменил с поста Пшеничек, внезапно вскочил с лавки и с яростью бросил на стол свою куцую шапчонку:

-- Что же вы сидите, деды? Выручать ревком надо! Вдарим всем отрядом на город -- и душа из них вон! Срубаем панов и своих вызволим!

Цибуля медленно повернул к нему свою тяжелую голову.

-- Чем вдаришь-то, сосунок? Сидел бы тишком, умней был бы!

Андрия словно обожгло.

-- Как чем вдарить? Я ж говорю -- всем отрядом! Поднять мужиков в деревнях! А ты меня сосунком не шпыняй, а то я не посмотрю, что у тебя борода до пояса, а так двину, что … 

-- Андрий …  -- тихо сказала Сарра.

Птаха опомнился. Сачек зло хмыкнул

-- Ты полегче, мальчонок! За такие слова можем плетей всыпать. Хоть здесь не царская армия, но командир и у нас есть командир, и раз он говорит, то должон слушать и понимать. А вот подрастешь, тебя командиром выберем, и будешь свой ум доказывать.

-- Насчет плетей -- это ты зря! -- хмуро отозвался Пшигодский. -- Это у тебя фельдфебельская замашка осталась еще.

Медленно выговаривая украинские слова, Раймонд спросил:

-- Товарищ Цибуля, вы отказываетесь напасть на город, хотя бы на тюрьму? Или, говоря прямо, вы не двинете свой отряд на выручку?

Цибуля тяжело налег всей громадой своего тела на стол и смущенно кашлянул.

-- Разве я говорил, что отказываюсь? Но как его двинуть? Сами небось знаете, -- пятьдесят мужиков на конях, у двадцати ружья казенные, у остальных берданки охотничьи. Ну, еще человек двадцать пять на санях усадим. Я за созновских говорю, за своих. В другие села не дюже суйся. Там сами себе хозяева. Скажем, ежели на них нажимали б каратели, конечно, огрызаться будут. А городских выручать -- так не пойдут, пожалуй. В городе войсков побольше нашего. Кому охота под пулемет лезть?

-- Так ты на попятную? -- недружелюбно спросил Щабель.

Цибуля потемнел.

-- Горячий вы народ, городские! Вам вынь да положь …  Я, скажем, пойду с вами, не отказываюсь, я старое добро всегда помню. Я еще не забыл, кто меня от расстрелу панского выручил, но мужикам-то до этого какое дело? Да и, сказать по правде, перебьют нас, как гусей, до единого, и никого мы не выручим и свои головы положим, а я, как командир, за все должон отвечать.

Щабель резко перебил его:

-- Брось, Цибуля, эти сказки про белого бычка! Скажи прямо -- слаба у вас гайка, у партизан-то. Дальше своей хаты воевать не ходите. Все норовите коло баб своих поближе, а на революцию вам наплевать! Эх! Мелкая буржуазея в вас сидит, будь она трижды проклята!

-- Это мы-то буржуи? -- удивился Сачек.

-- А что ж ты такое? -- крикнул ему Птаха. -- Когда мы ваших из тюрьмы выручали, на смерть шли. А теперь, когда ревкому паны виселицу строят, так у вас «моя хата с краю, я ничего не знаю».

-- Андрий, не надо ссоры. Товарищ Цибуля ведь не сказал так. Правда ведь, Емельян Захарович? -- вмешалась Сарра, подходя к повстанцу.

Цибуля тяжело заворочался на лавке и, опять принимаясь за свою бороду, пробурчал:

-- Ежели я буржуазея, так нечего судачить, а ежели ко мне по-товарищески, так я ж не отказываюсь подмогнуть, но на город не пойду. Перебьют …  -- твердо откроил он последнее слово.

-- Тогда нашим, выходит, могила? -- глухо произнес Щабель.

-- Ну, нет! Этому не бывать, пока мы живы! -- вырвалось у Раймонда.

-- Раймонд, если они не хотят, то мы сами пойдем, -- негодующе сказала Олеся. -- Я тоже пойду!

-- И я …  -- тихопроговорила Сарра.

-- И тебе не стыдно, Цибуля, детей на смерть пускать? -- не вытерпел Пшигодский.

-- Сказал, на город не пойду. А кому охота, пущай идет. Еще семерых приберут к рукам.

-- Ну и черт с вами! -- крикнул Птаха. -- Собирайся, братва! нам здесь делать нечего. Пусть меня изрубают в капусту, но чтоб я здесь сидел и дожидался, когда наших перевешают, так лучше мне не жить на свете!

И Щабель и Пшигодский понимали безвыходность положения. Было ясно, что без помощи партизан всякая попытка освободить ревком обречена на неудачу. Пшигодский знал упрямство Цибули. Сломить его было невозможно, и он искал других путей. И вдруг не кто другой, как Птаха, подсказал ему эти пути.

-- Ты как думаешь, Щабель, их будут судить или так? …  -- спросил Пшигодский.

-- Какой там суд! А может, для видимости -- военно-полевой. Все равно один конец. Ежели завтра ничего не сделаем, то будет, пожалуй, поздно.

-- Как поздно? -- прошептала Олеся мертвея.

Молчание. Оно становилось невыносимым.

-- Ну, если наши погибнут, тогда конечно, -- никому пощады не дам! Год буду собирать народ, но соберу, и тогда будет расплата. Будь я трижды проклят, если я не перережу всех этих Могельницких! Ворвусь в усадьбу и всех до одного под корень. Кровь за кровь! -- страстно кричал Андрий.

-- Стой, парень, а ведь это в самом деле подходяще! -- радостно вскрикнул Пшигодский.

-- Что подходяще? Могельницких резать? Близок локоть, да не укусишь! -- с презрительным недоумением усмехнулся Цибуля.

Но Пшигодский, уже не слушая его, обвел всех радостным взглядом.

-- Вот послушайте, до чего дельно получается, -- начал он. -- Как с нами все это панство и офицерье поступает? По-зверячьему! Раз им в лапы попался -- прощайся с жизнью. Не хочешь в ярме ходить -- пуля в лоб. Так мы что ж, святые, что ль? Змею, раз она кусается, голыми руками не ловят … 

-- К чему ты это? -- перебил его Сачек.

-- А к тому, что наскочим мы сегодня под рассвет, скажем, не на город, а на усадьбу графскую.

-- Что ж, с бабами воевать будешь, что ль? Граф-то в городе, до него не достанешь!

-- Ты помолчи, Сачек!

-- Налетим, значит, на усадьбу. Заставу ихнюю в Малой Холмянке обойдем кругом. В обход верст двенадцать будет. В такую погоду сам черт не углядит. Ну, так вот …  Сомнем мы там охрану ихнюю. Могельницкому и в ум не придет держать у себя в тылу большую часть. Знает он ведь партизанскую повадку -- из своей берлоги не выходить.

-- Ну, ну, слыхали, дальше что? -- огрызнулся Сачек.

-- А дальше -- заберем жен ихних, старого гада впридачу. Глядишь, сам Могельницкий в руки попадется. Ездит он туда из города частенько. Мне там все ходы известны. Заберем всех, в ихние же сани посадим -- и айда! Ищи ветра в поле. Запрячем их подальше в подходящее место, а ему по телефону, коли сам не попадется, скажем: ежели хоть одного из наших пальцем тронешь, так мы твоих уж тут миловать не будем. А?

-- Молодец Пшигодский, вот это по-моему! До чего ж просто, черт возьми! -- восхищенно воскликнул Птаха.

Все глядели на Цибулю, ожидая от него ответа.

Великан заговорил не сразу. Он всегда трудно думал, никогда не спешил. Но уж одно его молчание обнадеживало.

-- Да! Это более подходяще. Тут можно и потолковать. Это умней, чем на город переть. Толькот боюсь я, наскочим мы на имение, а там никого и нету, и выйдет это у нас впустую …  -- все еще колебался Цибуля.

-- Значит, решено? -- подталкивал его Щабель.

-- Ты как, Сачек, на это?

-- Я, Емельян Захарович, как вы …  А так мыслишка неплоха. Глядишь, там из барахла мужикам кое-что перепадет … 

-- Ну, это вы бросьте! -- остановил его Раймонд тихо, но так решительно, что Сачек смущенно заморгал.

-- А я что? У нас оно же и награблено.

-- Нам ревком выручать надо, а ты …  -- возмутился Щабель.

-- Ладно, так и быть, согласен я, -- доканчивал вслух свою мысль Цибуля. И спокойным тоном начальника приказал:

-- Езжай, Сачек, в деревню, чтоб через час хлопцы были на конях. Возьмешь, которые верховые, пешие нехай остаются. Для такого дела хватит. Так чтоб через час … 

* * *

Людвига стояла у огромного окна библиотеки.

Ночная метель утихала. Одинокие снежинки медленно падали на пушистый снежный ковер.

Он уехал вчера поздно вечером, даже не простившись.

Что случилось? Почему ей стало так неуютно и одиноко в этом огромном доме?

Многое для нее было неясно. Во многом она безнадежно запутывалась. Все они -- и Эдвард, и Потоцкий, и отец Иероним -- говорят о борьбе за независимую Польшу, но вместо героизма, благородства, самоотверженности -- предательство, порка, виселица. Это политика. А ее личная жизнь? Она здесь чужая.

Правда, и раньше она в этом доме не была родной. Ее любил и согревал лишь он один.

Разве был ей близким когда-либо этот отвратительный старик, беззубый развратник, о низости которого она не имела представления, пока история с Франциской не открыла ей глаза?

Этот Владек?

Или Стефания … 

Но Эдди, ее Эдди?!

«Неужели, -- думала Людвига, -- я не люблю его?»

И кто виноват в этом? Он сам или, может быть, она? Ведь вот, оказывается, она не знала своего мужа! А когда-то он ей казался героем, рыцарем без страха у упрека. Разве могла она когда-либо подумать, что он способен на такую низость? Она вздрогнула, вспомнив виселицы около управы …  Это он, Эдвард, приказал повесить предательски захваченных людей, поверивших его честному слову. Кто толкнул его на это? Врона? Она боится этого человека.

Людвига отошла от окна.

Высокие дубовые шкафы, заполненные книгами, стояли вдоль стен Сюда, в библиотеку, она забиралась часто на целые часы и уносилась в сказочный мир приключений, фантастики и романтики.

Сейчас ее влекло сюда желание забыться.

Она подошла к открытому шкафу и безразличным взглядом скользнула по золотым корешкам книг. «Письма о прошлом», -- прочла она. Мысль опять вернулась к Эдварду … 

Она вспомнила о найденном на днях в одном из томов старом, забытом письме. В нем покойная графиня, мать Эдварда, писала своему домашнему врачу о «юношеских шалостях» своего старшего сына, которые ее очень беспокоят. Ведь мальчик может заразиться дурной болезнью. Старая графиня просила уважаемого пана доктора освидетельствовать горничную Веру, которой будет поручено «постоянное наблюдение» за комнатами молодого графа.

Стыд и уязвленная гордость, ревность и негодование -- все вспыхнуло вновь, и Людвига зарыдала. Но слезы быстро прошли. Плакать об этом теперь, когда все рушится, после того, как он только презрительно усмехнулся, прочтя это письмо!

Нужно ехать к маме. И там, вдали от него, подумать обо всем и тогда решить … 

Во дворе раздался выстрел. Людвига подбежала к окну и застыла. По двору метался н коне всадник в бараньем полушубке. Он держал в одной руке короткий карабин, из которого, видимо, только что выстрелил. По аллее к усадьбе неслись еще несколько всадников. Из парка прямо к подъезду подлетели двое и спрыгнув с лошадей, побежали к палаццо.

В несколько минут двор наполнился вооруженными конниками. Ими предводительствовал бородатый великан. По взмаху его руки они рассыпались в разные стороны, окружая усадьбу. До Людвиги донесся его голос. Уже в доме еще дважды грохнуло.

Сомнений быть не могло. Люди, ворвавшиеся в усадьбу, были партизаны. Ей стало жутко.

Неужели это смерть? Вот сейчас они ворвутся сюда. Один из них выстрелит в нее. И все …  Простить пощады после виселиц, после расстрелов и обмана? Стать расплатой за жестокость Эдди? На мгновение страх сковал ее движения, затем инстинкт самозащиты толкнул ее движения, затем инстинкт самозащиты толкнул ее к двери, чтобы запереть ее на ключ. Но, сделав несколько шагов, она остановилась. Гордость и сознание безвыходности удержали ее. Она стояла среди комнаты, в смятении и страхе ожидая, когда откроются двери. И они открылись под мощным ударом чьей-то ноги. В библиотеку ворвался высокий парень в бараньем полушубке и в куцей шапчонке, сдвинутой набекрень. Он метнул взглядом по комнате.

Заметив Людвигу, вскинул карабин к плечу.

-- Руки вверх! А, черт, опять баба!

Он сейчас же опустил карабин и, задыхаясь от бега, крикнул:

-- Сказывай, где мужики ваши прячутся? Давай их сюда, все равно найдем!

И тут же, рассмотрев бледное лицо Людвиги, более мягко сказал:

-- Мы красные партизаны, понятно? Так что не пугайтесь. Ваших мужиков, офицерьев ищем, а с бабами мы не воюем. А вас я должен забрать на обмен. Пойдем!

Людвига встретилась взглядом с серыми отважными глазами парня.

-- А вы, может, не из буржуев?

-- Я графиня Могельницкая.

-- А-а-а! Тогда пойдем! -- Он указал на дверь.

По коридору бегали вооруженные люди, обыскивая все комнаты. Здесь Людвига встретилась с отцом Иеронимом. Его вели двое партизан.

-- А, Птаха! Поймал пташку? -- крикнул один из них.

-- А нам этот гусь попался! Мы его у телефона захватили -- звонил в штаб, -- сказал второй, на всякий случай придерживая отца Иеронима за сутану.

Пробегавший мимо Пшеничек, услыхав последнюю фразу, смеясь, крикнул:

-- Мы святой отец, не такие дураки, мы провода раньше порезали! Так что зря, папаша, старался. Раз к нам в руки попался, и святой дух тебе не поможет!

На лестнице стоял рослый молодой человек в коротком ватном пиджаке, перепоясанном ремнем, на котором висела сабля.

Рука его лежала на рукоятке револьвера, засунутого за пояс. Лицо это было знакомо Людвиге, но вспомнить, где его видела, она не могла.

Внизу, в вестибюле, Людвига увидела уже одетую в шубу Стефанию и растерянную прислугу. С верхнего этажа скатился, гремя прикладом винтовки, Пшигодский. Он яростно накинулся на лакеев.

-- Эй вы, собачье племя, чего рты поразинули? Тащи панам шубы, бы-ы-стро! А то …  -- И он зло кольнул глазами старого Юзефа.

-- Скажи, где спрятался этот мерзавец Владислав?

Я знаю, что он здесь, в доме. Куда он делся, говори! Ты-то знаешь, где эта скотина прячется! -- крикнул Пшигодский отцу.

Лицо старого Юзефа перекосилось.

-- Я ничего не знаю. Пан Владислав уехал, наверное. А по тебе, видно, веревка плачет, -- тихо добавил он.

-- Ладно, рук о тебя марать не хочется, -- ответил ему сын. -- А жаль, если он здесь, и я не нашел. Эй, хлопцы, тащите сюда старую рухлядь! -- кричал он наверх.

Несколько партизан на руках несли закутанного в меха старого графа, на которого от испуга напал столбняк. Высокие двери вестибюля, ведшие во двор к подъезду, были открыты. Прямо на коне в прихожую въехал Цибуля. Его голос разнесся по всему дому:

-- Живо, хлопцы, живо справляйтесь! Шевелись быстрей! Живо, говорю вам!

Пшигодский бросился еще раз проверить комнаты. Наверху, в кабинете Эдварда, Щабель и Сачек укладывали в графский чемодан найденные в кабинете бумаги. Раймонд заканчивал письмо к полковнику.

Через несколько минут двое саней, покрытых медвежьими полостями, выезжали из ворот усадьбы. В первых сидели: Людвига, Стефания и Франциска, которую Пшигодский силой заставил сопровождать графиню. В другие были посажены старый граф с ксендзом.

Выехав на широкую дорогу, тройки помчались, окруженные всадниками.

У подъезда на конях остались лишь трое: Раймонд, Птаха и Пшеничек. Через двадцать минут и они оставили усадьбу.

* * *

Могельницких решено было спрятать в старом охотничьем домике, принадлежащем их соседу, помещику Манежкевичу.

Домик стоял в лесной глуши. На несколько километров вокруг тянулся сосновый бор.

Ближайшая деревня Гнилые воды была в семи километрах.

-- Тут тихие места. Могельницкому и в голову не придет искать здесь, у себя под носом, он на Сосновку нажимать будет, настоял осторожный Цибуля.

Олеся и Сарра, приехавшие сюда ранним утром, начали с того, что заперли в чулане старика сторожа и его жену, объяснив им, что этот невольный арест будет коротким.

Хромой на правую ногу партизан, получивший от деревенских мальчишек кличку «Рупь двадцать», помогал им. Поставив лошадей и сани в конюшне, он вошел в дом, снял шапку, перекрестился н распятие, висевшее в углу столовой, и медленно стащил с плеч винтовку.

-- Что, веруешь, дядя? -- полушутя спросила его Олеся.

-- Да, то-ись не то, что верую чи не верую, а обычай уж такой христианский, -- ответил «Рупь двадцать». -- Да и святые у них подходящие под наши, хоть вера у них польская.

Они растопили большую печь и камин. Кроме столовой, в доме было еще три комнаты и кухня. На стенах столовой висели звериные головы. Давняя пыль и паутина говорили о том, что комната нежилая.

Имение Манежкевича было в тринадцати километрах отсюда. В домике жил лишь лесной сторож.

Когда «Рупь двадцать» вышел к лошадям, Олеся тихо сказала Сарре:

-- Что там теперь делается? Как ты думаешь, Саррочка?

Сарра молча присела на край дубовой скамьи. Олеся тревожно ходила по горнице, на миг задерживалась у окна, всматриваясь, не видно ли кого на лесной просеке. Она не снимала белого дубленого полушубка, подаренного ей женой Цибули. На голове был небрежно повязан пуховый платок. Она ступала в своих валенках, как медвежонок.

-- Если бы ты знала, Саррочка, как тяжело на сердце! Я бы все отдала, чтобы узнать, что с батькой! -- говорила она, присев рядом с подругой. -- Почему ты молчишь, Сарра? Неужели их убьют?

Она притихла, обхватив руками колени. Надежда то возвращалась, то вновь убегала от нее. И девушка истомилась от неизвестности и ожидания. Сарра молча потянула ее к себе, и Олеся послушно прильнула к ее плечу.

-- Не надо так, Олеся. То ты веришь, то отчаиваешься. Ты бы что-нибудь одно уж, а то, глядя на тебя, я сбиваюсь с толку.

Сухо потрескивали в камине пылающие поленья.

Тихо в домике. Лишь в далеком чулане шепчутся перепуганные старик и старуха.

* * *

-- Ага! Здоровеньки были, принимайте гостей! -- влетел в столовую Птаха.

В минуту охотничий домик наполнился людьми. Сюда привезли только Людвигу и Стефанию. Старого графа и отца Иеронима с поддороги забрал к себе в Сосновку Цибуля.

-- Так вернее. Всякое может случиться. Мне с отрядом к Манежкевичу ходить не гоже. Оставим там пятерых для охраны. Нехай ваши молодые и стерегут, а мы в Сосновку. Могельницкий туда нажмет как пить дать. Мы свое дело сделали, а деревню без мужиков оставлять не годится. Так, что ли? -- сказал Цибуля, обращаясь к Щабелю.

Тот подумал и согласился.

Людвига и Стефания поместились в комнате рядом со столовой. тут стояли два широких кожаных дивана и пианино. Сюда привели и Франциску.

Раймонд, Птаха, Пшеничек, Олеся и Сарра устроились в столовой. Расторопный Леон успел познакомиться со сторожем и его женой. Он завел с ними дружескую беседу, как мог, успокоил и так понравился им, что старики даже накормили его из своих запасов, которые, как вскоре он узнал, были довольно солидными.

Он появился в горнице с чудесно пахнущим окороком и, встреченный удивленными возгласами, смеясь, сказал, как всегда коверкая слова:

-- А старикашки симпатичные, даже окорок подарили. Ты что, Андрий, на меня так смотришь? Думаешь, стянул? Тогда идем, спросим. То-то же!

В горницу вошли Пшигодский и Щабель.

-- Как будто все в порядке, ответил Щабель на немой вопрос Раймонда.

-- Сани и лошади упрятаны в конюшню, сторожевые на месте. Снег пошел густо, через час все следы заметет. А Цибуля нарочно пройдет вблизи Холмянки. Там его заметят, дадут знать, от нас глаза отведут. Хитро придумал этот медведь! … 

-- А как тебе этот монах нравится? -- спросил Раймонд.

В разговор вмешался Птаха:

-- По глазам видать, Что стерва: на человека не глядит прямо. Я каждого насквозь вижу … 

-- Ну, если видишь, то должен знать, что я еще с утра ничего не ел и у меня в желудке пусто, -- нетерпеливо перебил его Леон.

-- Это ты-то не ел? Ну и бессовестный же-ж ты, Ленька! Действительно, что ни чех, то враль! -- сердито сказал Птаха.

-- А я слыхал, что чехи у хохлов вранью учились, -- огрызнулся Леон.

Когда все уселись за стол, запасливый «Рупь двадцать» вытащил из мешка буханку хлеба и братски разделил ее на восемь частей.

Сарра резала ветчину.

Пшигодский встал из-за стола, подошел к двери, ведшей в соседнюю комнату, медленно приоткрыл ее и отрывисто позвал:

-- Франциска!

-- Чего тебе? -- не сразу отозвалась та.

-- Иди сюда, поешь тут, -- сухо сказал он.

-- не пойду!

Тогда Мечислав открыл дверь пошире, переступил порог и повторил еще суше:

-- Может, пойдешь?

Людвига и Стефания наблюдали за этой сценой. Они сидели на диване, не снимая шуб. Людвига -- грустная и безразличная ко всему, Стефания -- испуганная и растерянная.

Одна Франциска сняла свое пальтишко. В комнате было тепло. Она сидела у небольшого столика, скрестив на высокой груди полные красивые руки.

-- Кушай сам. Я сыта, -- еще раз упрямо отказалась она.

Мечиславу было неловко, что два враждебных ему человека видят, как обращается с ним жена. Он уже пожалел о своем так неуклюже проявленном порыве помириться с Франциской. Но уйти было трудно.

Неожиданно с дивана поднялась Стефания. Она быстро подошла к ним.

-- Скажите, пане Пшигодский, что нас ожидает? -- волнуясь, тихо заговорила она.

-- Я не пан, а конюх, графиня! -- так же тихо ответил ей Мечислав.

-- Я не думала этим оскорбить вас. Ведь вы поляк и понимаете, что это обращение общепринято у нас. Притом я не об этом хочу с вами говорить. Я и графиня Людвига хотим знать нашу судьбу …  -- Ее голос дрогнул, страх подсказывал ей угрозу как средство защиты. -- Послушайте, пане простите …  -- Она замялась. -- Как же вас называть прикажете?

-- Мы зовем друг друга товарищами, -- стараясь быть вежливым, ответил Мечислав.

Стефания презрительно сжала свои накрашенные губы.

-- Но вы сами понимаете, что я вам не товарищ. Ну, оставим это. Мы требуем, чтобы вы сказали нам, что вы собираетесь с нами делать. Не забывайте, Пшигодский, что за все это вы понесете жестокую расплату … 

-- Ладно, уж как-нибудь сочтемся! -- оборвал ее Пшигодский.

-- Вы бы вспомнили о своем отце и брате!

-- Я о них не забываю.

-- И вам не стыдно? Ваша семья столько лет преданно служит нам, а вы позорите ее, став разбойником! -- не удержалась Стефания.

-- Стефа! -- остановила ее Людвига.

-- Помните, Пшигодский, если вы сейчас же не отпустите нас, то вам не миновать виселицы. Вы же сами понимаете, что граф не оставит этого … 

-- Стефа! -- уже негодующе позвала Людвига.

Франциска беспокойно шевельнулась. По лицу Мечислава она увидела, что сейчас он способен сделать что-то ужасное. Она поспешно подошла к мужу:

-- Идем кушать!

Дверь за ними закрылась. Страх снова вернулся к Стефании.

-- Погибли мы с тобой, Людвись! Ведь эти разбойники ни перед чем не остановятся! Свента Мария! -- зашептала она.

-- Зачем ты их раздражаешь такими разговорами?

-- А ты хочешь, чтобы я перед этим быдлом плакала?

-- Не надо плакать, но и грубить не надо.

-- Грубить? Да это ж хам! Как жаль, что Шмультке его не повесил еще тогда! Как Эдвард прав, -- таких животных только вешать! Ты видела, как он со мной говорил? -- зашептала Стефания, подсев к Людвиге.


[Вперед] [Наверх] [Назад]
Vidare: Глава двенадцатая. Opp: Книга первая. Tillbaka: Глава десятая.


Николай Островский: «Рожденные бурей» (1934--36)

Весь роман в файле PDF: rozjbur.pdf

If you cannot see any russian letters on this page, download the PDF-file rozjbur.pdf instead and open it in GV or Acrobat Reader. The file rozjbur.pdf is also better fit for printing than this web page.


mЕn jun 2 01:08:02 CEST 2003


Generaldepoten — Emil Tusens Kulturpalats.
Om goda kagor och torra kakor (»cookies«).


Litteraturförteckning

Om goda kagor och torra kakor (»cookies«).